Это было недавно, это было давно…

ЭТО БЫЛО НЕДАВНО, ЭТО БЫЛО ДАВНО…

В минувшие выходные Горно-Алтайск отметил свое 95-летие. Предлагаем воспоминания жительницы города кандидата исторических наук Нины Игнатьевны Шатиновой о 50-60 годах прошлого века, об учебе и учителях, о людях, о жизни в те времена…

Мама привезла меня учиться в 5-й класс в областную национальную среднюю школу в Горно-Алтайск в 1951 году. Наша национальная школа, как и два её общежития для мальчиков и девочек, была деревянная, двухэтажная. Общежития для девочек теперь нет. На его месте стоит жилой пятиэтажный дом. Общежитие для мальчиков стало вечерней школой. А в здании, которое было нашей школой, теперь разместилось много разных организаций. И всё же, когда я прохожу мимо нашей бывшей школы и бывшего общежития мальчиков, от этих зданий я чувствую тепло. Вспоминаю тех, кто учился в то время со мной, наших учителей, добрее которых на свете никого не было, и, конечно же, директора школы Василия Константиновича Плакаса, посвятившего всю свою жизнь нам, воспитанникам национальной школы-интерната.
Не так давно кончилась война, время было трудное. Когда 1 сентября мы выстраивались на линейку у школы, то видно было, как мы были плохо одеты и представляли собой довольно грустное зрелище.
Самым бедным Василий Константинович распорядился выдать из кладовки кастелянши З.М. Таушкановой зимние пальто, которые остались от учащихся рабфака. Я тоже ходила в таком очень длинном синем пальто с шалевым воротником. В каком-то году Василий Константинович распорядился закупить партию китайских шерстяных кофточек для девочек, я тоже носила серую кофточку с простеньким узором на рукавах и воротнике. Когда на локтях появились дыры, мы, носившие эти кофточки, зашивали их заплатками как умели.
Василий Константинович был с нами целый день до отбоя, до 23 часов. Во время подъёма мы уже слышали голос директора. Во время завтрака он был рядом с нами. От него мы услышали о пользе кефира, что надо обязательно есть борщ, кашу и кисель (для многих это тогда была необычная еда). В 7 часов утра мы завтракали, обычно ели какую-нибудь кашу, пили стакан сладкого чая с 200 г. хлеба. В обед ели суп или борщ, котлету с картошкой или макаронами и запивали компотом. Ужинали в 19 часов вечера, опять каша, стакан чая и 200 г. хлеба.
Однако до отбоя мы успевали набегаться, и перед сном очень хотелось есть. В редких случаях мы собирали медные копейки, если насчитывали 11 копеек, то бежали в ближайший хлебный магазинчик и покупали булку ржаного хлеба. Её разрезали на кусочки, посыпали солью и ели, Это было так вкусно.
В 9-10 классах Василий Константинович вёл у нас алгебру, геометрию с применением тригонометрии. Он был очень занят административными делами, поэтому иногда опаздывал на урок. Однако он успевал спросить о выполнении домашнего задания, объяснить новый материал, закрепить его, дать задание на дом, рассказать что-нибудь забавное и уйти до звонка минут за пять.
Директор уделял большое внимание участию учеников в школьной художественной самодеятельности. Большим уважением у него пользовались хористы и солисты. Я помню, во время школьного концерта Василий Константинович сидел на скамеечке сбоку от сцены и с улыбкой внимал нашим «артистам». Спортсмены также были уважаемыми персонами. И по самодеятельности и по спорту наша школа занимала первые места в городских соревнованиях.
Как-то на лыжных соревнованиях Володе Селекову ученик 6-й школы, бежавший за ним, остриём лыжной палки порвал брюки и трусы сзади, однако Володя мужественно добежал до финиша. А мы, радостные, встретили его объятиями.
Перед выпускными экзаменами Василий Константинович с каждым воспитанником вёл разговор о будущей профессии, спрашивал, кем бы хотел ученик работать, советовал, в какой пойти вуз. Все поющие девочки направлялись в театральные институты, например, Любу Чекушеву (Ким) — в Ленинград, Нэлю и Эльзу Тозыяковых, Любу Елунину — в Москву. Медалисты Калеоскар Кусков и Слава Слабняк были направлены на математический и физический факультеты Московского государственного университета им. М.В.Ломоносова. Выбравшие сельскохозяйственные профессии поехали учиться в Барнаульский сельхозяйственный институт, а желающие стать врачами — в Барнаульский медицинский институт. Будущие учителя выбрали факультеты Горно-Алтайского педагогического института.

***
Василий Константинович считал, что нашей тогда Горно-Алтайской автономной области нужны специалисты в разных сферах, поэтому резко раскритиковал желание нашего 10 «б» класса ехать всем классом на строительство Братской ГЭС, а 10 «в» класса — на целину.
Нас учили на редкость талантливые и добрые учителя. Нам было известно, что прежде чем попасть в нашу школу, они проходили собеседование с директором. Я назову учителей русского языка и литературы, которые нас научили быть грамотными: Прасковья Родионовна Семичева, Софья Николаевна Шабуракова, Полина Павловна Кучияк, Валентина Николаевна Быковская, Валентина Михайловна Чичинова. Математике учили Надежда Михайловна Хмелёва, Ада Ефимовна Дадочкина, Василий Константинович Плакас. Химик Гавриил Илларионович Сукач был нашим классным руководителем. Он, не мудрствуя лукаво, вызывал к доске по журнальному списку. Мы знали, когда он спросит каждого из нас, однако это не помешало нам иметь неплохие знания по химии. Из географов помню Александру Семёновну Кыпчакову и Аллу Васильевну Щербинину. Из физиков — Михаила Кузьмича Капчикаева и Ренату Павловну Одерову.
Когда к нам приехала после окончания Барнаульского физкультурного техникума Надежда Михайловна Бородина (Адарова), я стала заниматься спортивной гимнастикой. Спортом, надо сказать, занимались все. Кроме секции спортивной гимнастики, занятия которой проходили в зале «Динамо», по вечерам мы бегали на лыжах по переулку до 6-й школы, а стрелять меня научил старшеклассник Иван Бахтушкин.
В школе были хорошо организованы тематические вечера по юбилеям великих русских писателей или по конкретным темам. Спортивный зал, где они проходили, был полон.
Помню, что особое впечатление на меня производили выступления Артура Бедюрова, он тогда был старшеклассником, и Валерия Чичинова. Мы восхищались тем, что Валера знал поэму А.С. Пушкина «Евгений Онегин» наизусть от начала и до конца.
Вспоминается, когда в новогодний вечер мы получили подарки, в них были апельсины. Они были такие ароматные, но мы не знали, как их есть. Надкусили кожицу апельсина, она нам не понравилась, тогда мы побросали апельсины на пол. И только тогда, когда, не помню кто, показал, что надо снять кожуру, мы впервые ощутили нежный вкус этого фрукта.
За пределы интерната нам не разрешали выходить. Но если нужно было купить ручку, карандаши, тетради или что-то другое, нам писали «увольнительные». Если же мы находились вне территории интерната без этих разрешительных бумажек и видели кого-то из учителей или воспитателей, приходилось прятаться.
Ближе всего к нашему интернату был старый рынок с его многочисленными киосками. Город в то время мало отличался от деревни, и на рынке горожане зимой продавали замороженное в больших чашках молоко, солёное свиное сало, мясо разных сортов и другую снедь, а также б/у одежду.

***
Мои детские годы выпали на время войны. Я родилась в ноябре 1940 года в селе Кузлелю (теперь этого села нет) Актельского сельсовета Шебалинского района Горно-Алтайской автономной области. Потом наша семья переехала в село Аюлу Эликманарского района. Село стоит на берегу Катуни, с другой стороны очень близко подступают горы. Мои дяди — братья моей матери Роман Давыдович и Пётр Давыдович Чендековы — ушли на фронт. Бабушка, мама, тётя Елена и я жили в маленькой избушке, которая стояла в самом начале села. В избушке большое место занимала русская печь, стояли деревянный стол и деревянная кровать. К избушке примыкали небольшие сени с земляным полом, в центре стоял очаг, на котором летом готовили еду.
Запомнилось утро, когда меня разбудили к завтраку. На столе стоял самовар, в деревянных чашках — молоко, варёные яйца и пресные лепёшки.
Но так было не всегда. Наша корова, которая паслась на горе, оступилась и упала с горы. Так у нас не стало коровы, а, значит, и молока.

Окончание. Начало
воспоминаний Нины
Шатиновой смотрите на стр. 6

Весной, когда кончилась картошка, бабушка ежедневно с мешком ходила на гору за мангыром — диким слезуном. Его ели и в варёном, и в сыром виде. Но эта моноеда обернулась для бабушки болезнью. Она совсем обессилела и не могла ходить.
Кто-то из родственников или знакомых когда-то подарил мне чёрную курицу. Она считалась моей, и я её кормила как могла. Когда заболела бабушка, мама спросила меня «Видишь, бабушка болеет. Чтобы она выздоровела, её надо хорошо кормить. Согласна ли ты отдать свою курицу, чтобы сварить бабушке суп?» Конечно, я согласилась. Бабушку стали кормить куриным супом, постепенно она встала на ноги. Я была несказанно рада, потому что большую часть времени я жила с бабушкой, мама и тётя уезжали на стоянки пасти колхозных овец и лошадей.
Когда стало совсем плохо с продуктами, мама, услышав, что недалеко от села пала корова, пошла и отрезала от неё кусок мяса. Она стала варить это мясо в чугуне. Тётя Елена, увидев это, стала возмущаться, что мама опоганила чугун, и вылила его содержимое где-то в огород. Мама нашла это мясо, вымыла и стала снова варить его, но уже в маленьком котелке.
«Чем же я буду кормить ребёнка», — говорила она тёте Елене и горько-горько плакала. Когда мясо сварилось, мы с мамой его съели. Это только один случай, который я помню. Помню и то, что всегда хотелось есть.
Основным нашим кормильцем был огород. Садили картошку, огурцы, горох, бобы, фасоль, кукурузу. Как только у гороха появлялись стручки, и горошины достигали молочной спелости, я караулила свой горох, потому что соседский мальчишка повадился ходить в наш огород и рвать горох. Иногда я даже спала около грядки с горохом, подстелив какое-нибудь тряпьё.
Самое сытное время — это осень, поспевало всё. Кукурузу мололи на ручной мельнице, хлеб из этой муки был жёлтеньким и сладковатым. Из бобовых варили каши. Если мне доверяли чистить картошку, то наказывали, чтобы кожуру я срезала очень тонко. Это умение я сохранила на всю жизнь.
Мама пасла колхозных овец, и она однажды взяла меня с собой на стоянку. Это было довольно далеко от деревни. Стоянка представляла собой конический аил из жердей, крытых корой.
Рядом с аилом бежал ручеёк. Как-то мама вручила мне котелок и послала за водой. Я подошла к ручейку, чуть выше около берега качалась, как живая, зелёная тина. Я испугалась её и с громким воплем бросилась к маме, жалуясь, что там, в ручейке, есть кто-то живой.
Колхоз давал каждому чабану половинку круглой булки, это был паёк на три дня. Мы с мамой съедали эту половинку булки по дороге до стоянки. Днём она пасла овец и выкапывала корни кандыка и сараны. Вечером мама ловила несколько овец и доила их, что было делом очень трудоёмким, каждая овца давала мало молока, но очень жирного. Молоко мама кипятила в котелке, а корни кандыка и сараны пекла в горячей золе. Мы ели печёный кандык с молоком.
Когда маме нужно было подальше отойти за овцами, она садила меня на конец качающегося бревна и я самозабвенно качалась на нём, отталкиваясь ногами от земли.
С одеждой тоже было плохо. Из маленького куска домотканого грубого льняного полотна мне сшили платье с ситцевой вставкой на плечах, чтобы не натирало плечи. Оно было крепкое и никак не рвалось. Когда меня определили в деревенский детсад, я специально залезала на забор и прыгала с него так, чтобы платье зацепилось на штакетнике. Но всё было напрасно, это платье выдерживало всё.
В детский сад нужно было ходить со своей чашкой и ложкой. Домой из детского сада я шла одна. Как-то вечером, когда я возвращалась домой, по дороге навстречу мне двигался пыльный смерч. Мне показалось, что он почти достигал неба. Испугавшись, я забежала в чью-то ограду и залезла под крыльцо. Когда смерч, крутясь, промчался мимо, немного переждав, я вылезла из-под крыльца и пошла домой. Ничего подобного в жизни я больше не встречала. Война ещё не кончилась, значит, мне не было и пяти лет.
Недалеко от нас жила семья колхозного счетовода. У них был сад и пчелиные ульи при доме. Я играла с их дочкой Аллой. Однажды она меня назвала «татаркой». Я стала спрашивать у бабушки, тёти, мамы, что это значит. Никто не мог мне ответить. В нашем селе был медпункт. Я там бывала довольно часто, потому что фельдшер тётя Галя давала нам, ребятишкам, пробирки, которыми мы играли. Я пошла в медпункт, там высоко на стене висело маленькое продолговатое зеркальце, я долго прыгала перед ним, стараясь заглянуть в него. Тётя Галя спросила, что это я тут распрыгалась. Я сказала, что хочу посмотреть на себя, Алла сказала, что я «татарка». Тётя Галя поставила меня на стул, и я впервые увидела себя. На меня смотрело смуглое, лохматое, удивлённое существо. Да, на Аллу я не походила. У неё глаза голубые, а волосы светлые, в косичках синие бантики, да и платьица у неё были цветные и красивые. После этого я стала приглядываться к домашним и впервые отметила непохожесть своих родных и русских людей, которые жили с нами бок о бок. С этого времени я поняла, к какому роду-племени я отношусь, и помню об этом всю жизнь.
В нашем селе был маленький магазинчик. К нему надо было подниматься по лестнице с высокими ступеньками. Не знаю, как это у меня получалось, но я, карабкаясь по ступенькам, добиралась до магазина. Здесь вкусно пахло. Продавали конфеты-подушечки, которые так склеивались, что их при продаже приходилось отрубать топором от большого куска. Но меня больше привлекали куклы, они были такие красивые, с бантиками, в платьицах, у них были голова, руки, ноги, Я же дома играла куклами, которые мастерила для меня тётя Елена, она просто накручивала тряпку, перевязывала её верёвочкой. У тётиных кукол не было лица, отдельной головы, рук и ног. Купить куклу, самая дешёвая из которых стоила 13 рублей, у нас не было денег. Но можно было полюбоваться куклами в магазине, что я и делала.
***
Окончание войны — это было для меня возвращение домой дяди Петра Давыдовича Чендекова в чине сержанта. Он был одет в военную форму. Когда мы стали ложиться спать, а моё спальное место было на печке, дядя стал раздеваться. Когда он снял гимнастёрку, я увидела под ней ещё одну рубашку. Сидя на печке, я удивлялась. «А под рубашкой ещё одна рубашка!» А когда дядя снял галифе, я увидела кальсоны. «Под штанами ещё одни штаны!» У меня же на теле было одно платье…
Дядя Пётр Давыдович привёз мне сине-красный резиновый мяч, большую розовую куклу-голыша и белую пуховую шапочку. Судьба этих подарков была трагической. Когда я вышла играть с мячиком на улицу, ребятишки облепили меня, всем хотелось поиграть мячиком. Девочки постарше предложили мне: «Давай меняться, мы тебе целый подол яичек, а ты нам отдашь мячик». Есть хотелось всегда, и я согласилась. Когда я принесла домой в подоле своего детского платьишка яйца, бабушка строго спросила, откуда, мол, это. Я сказала, что обменяла на мячик. Бабушка спросила: «А жалеть не будешь?» Конечно, я сказала, что не буду. Мы с бабушкой понемногу варили яйца и все их съели. Потом я стала плакать, что жалко мяч. Но дело было сделано.
В нашей старенькой избушке, которую в своё время тётя Елена купила у русской женщины, водилось много тараканов. Дядя решил их уничтожить. Однажды ночью он зажёг свет и стал подносить горящую лучинку в места скопления тараканов, на стыки досок деревянного шкафчика. Каким-то образом искорка от лучины попала на мою куклу, которую на ночь я ставила в шкафчик. Кукла вспыхнула ярким пламенем. Я с ужасом смотрела на это и молча плакала.
Белая пуховая шапочка тоже недолго была моей собственностью. Я её носила, а когда она стала грязной, мама постирала её самодельным мылом. Шапочка достигла непомерных размеров. Когда она высохла, мама разрезала её на две части и сделала из них портянки. Но я всю жизнь помню об этих подарках и благодарна дяде Петру Давыдовичу за них.
Дядя Пётр Давыдович решил жениться на девушке из староверов из нашего села. Свадьбу проводили в нашей маленькой избушке по-алтайски. Помню, что за занавесом тёте Дусе Коптеловой заплели две косы. Бабушка Кучукова, которая жила от нас через дорогу, изжарила гуся и напекла много пирожков и шанежек. Другие односельчане приносили кто что мог. Получилось очень даже хорошо. Таким образом, у нас появились сваты из русских.
Немного позже вернулся домой старший дядя Роман Давыдович Чендеков в чине лейтенанта. Через несколько дней после его возвращения к нам принесли две посылки, которые он же и отправил. В них были ткани, мне сшили два ситцевых платья, кофты бабушке, маме и тёте Елене, был отрез на костюм для дяди, а также плащ тёте Елене, чёрное ажурное вечернее платье для мамы, которое она обменяла на хлопчатобумажную юбку.
После окончания войны жить стало лучше. Пётр Давыдович стал учительствовать в Верх-Аюле, а Роман Давыдович, окончивший в 1939 году физико-математический факультет Барнаульского учительского института, преподавал математику в Эликманарской школе.
Колхоз стал выдавать за трудодни зерно, головки сыра, сушёные ранетки. Я помню, мама и тётя Елена привезли домой два мешка зерна, которые смололи на сельской мельнице.
Мне было пять лет, когда я решила идти в школу учиться. В Аюлинской школе тогда учителем работал Михаил Прохорович Кисленко. Я пришла в школу и села за парту. Учитель, недавно вернувшийся с войны, был в гимнастёрке и галифе, увидев меня, затопал ногами и велел идти домой. Я хорошо запомнила его сапоги, потому что сама была ростом чуть выше этих сапогов, их топанье напугало меня, и я, не помня себя от страха, изо всех сил побежала домой.
Через год первого сентября я снова пошла в школу. На этот раз учитель не стал гнать меня домой. Я стала учиться вместе со всеми. Учитель на меня не обращал никакого внимания. Потом оказалось, что меня и в списках учеников не было.

***
В школу я ходила с командирской сумкой Романа Давыдовича, которую мои домашние называли сапияшкой. Чёрных чернил у меня не было, я писала красными чернилами, оставленными моими дядями-учителями. Но поскольку сапияшка принимала участие в школьных баталиях, то сумка оказалась изнутри залитой красными чернилами, как и тетрадка. После школы я бежала к маме на ток, где она крутила рукоятку веялки, садилась под поток зерна, который накрывал меня полностью, и блаженствовала.
Часов у нас дома не было. Я вставала очень рано, зимой грелась, встав на шесток печки. Бабушка сшила мне из старых овчин шубку, собрала из старой шапки из лисьих лапок маленькую шапку и из старой обуви кисы — меховые сапожки из лапок косуль. Школа находилась на другом конце Аюлы. Громко лаяли собаки, когда я шла в школу. Мне было страшно, но я мужественно проходила мимо них.
В этой школе я проучилась полгода. Запомнила, как впервые получила новогодний подарок, были ли там конфеты, не помню, но в подарке был твердокаменный пряник. Я принесла его домой, и мама ножом разрезала его на части, чтобы досталось всем хотя бы по кусочку. В зимние каникулы приехал Пётр Давыдович, который учительствовал тогда в Бешпельтирской семилетней школе, посмотрел на мои далеко не блестящие успехи по тетрадкам, он сказал маме, что, если я останусь с ней, то ничему не научусь, что меня надо перевести в Бешпельтирскую школу. По этой причине я оказалась в новой для меня школе. Надо было привыкать к новому классу, другой учительнице Нине Фёдоровне Тукеевой. Дядя ежедневно проверял выполнение домашнего задания.
В школе была маленькая библиотека — один шкаф книг. Как только я стала бегло читать, мне дали одну детскую книжку, кажется, «Тёмино детство».Чтение книг мне понравилось, и пока я училась в этой семилетней школе, где окончила четыре класса, я перечитала все книги из этого шкафа. Школа выделила Петру Давыдовичу половину пятистенного дома, т. е. одну жилую комнату. В ней жили дядя, его жена тётя Дуся, бабушка и я. Через стенку жила учительница Раиса Александровна Параева с сыновьями Эрденом и Ойротом.
Дома дядя чётко определил мои домашние обязанности. Утром я кормила кур, выбрасывала коровьи лепёшки из загона, подметала двор, дядя специально для меня сделал маленькую метлу, ходила в магазин за хлебом, который давали по карточкам, мыла посуду, подметала пол. По окончании учебного года за мной приезжала мама, и я возвращалась в Аюлу. Осенью мама отвозила меня снова в Бешпельтир.
Вскоре Пётр Давыдович уехал в Горно-Алтайск доучиваться в педучилище, и в Бешпельтире стал учительствовать Роман Давыдович. Он вёл математику. Когда дело дошло до таблицы умножения, то, как только я просыпалась, я должна была встать на порог и всю таблицу умножения рассказать. Только потом мне разрешали идти в туалет. Благодаря дяде я хорошо усвоила азы математики, и в Горно-Алтайской национальной средней школе хорошо успевала по всем математическим дисциплинам.
Бывшую церковь в селе Бешпельтире использовали как клуб, здесь показывали кино. Помню фильм «Георгий Саакадзе», здесь же впервые я увидела спектакль Ч.Енчинова «Тана», в котором играли учителя школы, я запомнила Ольгу Васильевну и Лидию Васильевну Берегошевых. На первомайские праздники мне сшили платье из ткани в клеточку и купили калоши, они были блестящие чёрные, и так мне нравились.
Из Горно-Алтайска часто приезжали методисты и разучивали с нами, учениками, новые песни. Очень часто проводились пионерские сборы, которые тогда для нас были важными событиями и пропускать их категорически запрещалось.
В Бешпельтирской школе я окончила четыре класса. За мной должна была из Аюлы на лошади приехать мама. Вечером мои дяди Роман Давыдович и Пётр Давыдович играли в шахматы, потом заговорили обо мне. Они решили, что меня надо устроить в национальную школу в 5-й класс. Ещё я помню из их разговора, они надеялись, что я должна быть лучше их, имелось ввиду, что я должна была в учёбе пойти дальше их, хотя мне казалось, образованнее их невозможно быть.
Только с возрастом я поняла, какую определяющую роль они сыграли в моей судьбе. Это они научили меня ответственно относиться к учёбе, не лениться, обязательно выполнять домашние задания, выполнять свои обязанности по дому. Да и без объяснений Романа Давыдовича по арифметике в начальных классах вряд ли я успешно занималась бы по математике в национальной школе.
Это Роман Давыдович и Пётр Давыдович воспитали во мне уважение к образованию. После окончания областной национальной средней школы я знала, что надо выбрать специальность и учиться дальше. Директор школы Василий Константинович Плакас советовал мне идти учиться на физико-математический факультет Горно-Алтайского пединститута. Но мне казалось скучным всю жизнь решать математические задачи и примеры. Быть учителем русского языка и литературы тоже меня не привлекало.
Хотелось изучить какой-нибудь восточный или африканский язык, работать переводчиком. В моей голове возникала картинка — я переводчик с одного из африканских языков, вокруг меня пальмы и темнокожие аборигены в набедренных повязках, вдали голубой океан, на волнах которого качается белый корабль…
Мои ровесники после окончания школы разделились на несколько частей. Одни поехали учиться в Барнаул в медицинский, сельскохозяйственный и политехнический институты. Другая часть на факультеты Горно-Алтайского педагогического института. Остальные пошли работать.
Увы! В моей тогдашней жизни всё решали деньги. Добраться даже до Барнаула не было денег. В колхозе, где работала моя мама, зарплату в деньгах не давали. Кое-как наскребли денег, чтобы доехать до Горно-Алтайска. Я стала сдавать экзамены на алтайское отделение историко-филологического факультета местного пединститута, где, проучившись немного, два года работала учителем в школах области.
Однако надо было получить образование и профессию, и в 1961 году я поехала поступать на общих основаниях в Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова. Но это уже другая история.

Post by admin

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *